Долетим вместе!

В боевых самолетах у пилотов есть катапультирующиеся кресла. Считается, что в воздушной дуэли или при технической неполадке летчик должен иметь шанс на спасение. За спиной у боевого пилота посторонних нет - внутри стальной птицы находятся только он сам и экипаж, наделенный одинаковыми с ним возможностями для выживания. У пилотов гражданских авиалайнеров иначе - они обязаны разделять судьбу пассажиров: никаких кресел с пиропатронами и автоматически срабатывающими парашютами им не положено. Так у разных летчиков формируется различная психология.

При катастрофе боевые пилоты пытаются увести самолет подальше от жилых кварталов, а затем включают катапульту, стараясь при этом сохранить ту высоту, на которой парашюты еще спасают. При этом важна четкость мышления и умение оценить показания приборов: в сверхзвуковых самолетах многие решения принимаются компьютерами, соображающими быстрее и точнее людей. Но все люди в боевом экипаже волнуются одинаково, угроза для всех одна и та же.

О том, как волнуются те, кто связан с гражданской авиацией, интересно рассказывал Марк Галлай, знаменитый летчик-испытатель, Герой Советского Союза, которого в соответствующие времена изрядно терзали, но никогда не могли запугать. Галлай вслух размышлял о страхе, непременно сопровождающем тревожную ситуацию в воздухе. По его словам, первыми начинают паниковать пассажиры, что им и положено - самолет трясется, теряет высоту, ничего не понятно - как тут не взволноваться?! За ними впадают в дрожь стюардессы, которые тоже ничего толком не знают, но должны поддерживать порядок и делать вид, что так и надо. Самые спокойные - пилоты, у них нет выбора, только они знают реальную степень опасности, и только они способны сохранить жизнь себе, пассажирам и стюардессам. Пилоты гражданской авиации могут спастись лишь вместе с самолетом и людьми, в нем находящимися. Военные летчики спасают себя, поступившись жизнью своего летающего железа. Две большие разницы, как говорят в Одессе, две непохожие психологии...

Когда российский президент несколько раз полетал на боевых самолетах, я подумал, что пусть это развлечет его, но не станет его образом мыслей, потому что мне очень не хотелось бы видеть во главе одного из крупнейших мировых государств человека с мышлением военного пилота. Человека, который знает: он спасется в трудную минуту независимо от того, рухнет или нет его самолет на чьи-нибудь головы. У государственных деятелей должна быть психология гражданских летчиков, сращивающих собственную судьбу с судьбами тех, кто доверил им свои жизни. Впрочем, про жизни - это я чересчур. Сегодня почти никто, полагаю, не доверит людям, находящимся у власти, не только жизни, но и многое не столь важное. "Но все же, все же, все же...".

Образ полета, образ летчика переполнил собой XX век, соединил фигуру космонавта с личностью человека, сбросившего ядерные бомбы на огромные города. Можно и так, и этак. Метафора летящего человека, летящей машины волновала и волнует нас неизменно. Выступая на самом первом в своей жизни писательском съезде 40 лет назад, я говорил, что мы - как самолеты: можем находиться в движении, в полете только до тех пор, пока у нас работают двигатели, пока мы трудимся. В противном случае рухнем и разобьемся. Когда начинался нынешний процесс перемен, прозвучали голоса, что мы, мол, как в самолете, еще не знающем, где его посадочная полоса. Как бы там ни было: важно лететь в нужном направлении и долететь всем вместе. И тем, кто у штурвала, и тем, кто в пассажирском салоне.