Между надеждой на лучшее и ожиданием худшего

Виталий КОРОТИЧ. «Бульвар Гордона» 8 Мая, 2009 00:00

В трудные времена всякое бывает. В стрессовых, катастрофических ситуациях люди ведут себя очень по-разному и далеко не все уподобляются киногероям, которым все нипочем. Нередка паническая реакция, когда человек суетится, хватается за все подряд, говорит бессвязно, не знает, на чем остановить взгляды и мысли.

Бывает и вовсе паралитическая реакция, когда человек каменеет, глядит перед собой в одну точку, не в состоянии сдвинуться с места. В такие времена, как сейчас, политологи, психологи изучают состояние общества заинтересованно, прогнозируя события нынешние и грядущие не только по положению звезд, как многозначительные астрологи, но и по категориям объективным. Учащаются опросы общественного мнения, медицинские обзоры, позволяющие вывести будущие события из сфер тревожной загадочности.

Сейчас специалисты-реалисты утверждают: пока что три четверти нашего населения так или иначе адаптируются к реальности, ожидая хоть каких-нибудь изменений к лучшему. Но уже сейчас 10-15 процентов не хотят замечать негатива или, напротив, впадают в ступор, не ожидая никаких перемен к лучшему. Похоже, что экономика перестала быть кабинетной наукой, так как даже в автобусах можно слышать дискуссии о валютных курсах, биржевых котировках и о том, почему правительство ничего в этом не смыслит. В то же время обычное для нас мышление по системе «вот приедет барин» внушает многим, что правительство все-таки додумается до чего-нибудь полезного не только для себя самого, с работы поувольняют исключительно всех тех, кто и раньше был в тягость, а справедливость скоро восторжествует.

Можно сказать, что почти уже лет 100, со времен петроградского большевистского переворота, нам вместе с предками внушали убежденность, что справедливость обязательно воцарится. Обидно, что мы никак ее не дождемся. Впрочем, надо сказать, что за эти же годы у нас выработалась уникальная привычка, помогающая переживать кризисы, — предчувствие того, что может быть еще хуже. Так, между надеждой на лучшее и ожиданием худшего, мы живем довольно давно.

При этом специалисты, изучающие общественные процессы, утверждают, что всенародные настроения, даже при нашей придавленности советским опытом, — динамичны. Какое-то время люди, переживающие трудности, еще верят, что их защитят, а справедливость восторжествует. В этот период возможны мирные демонстрации с призывами к правительству, с умеренными профсоюзными лозунгами. Но постепенно негативные новости доминируют, уверенность уходит, общественная активность спадает и люди начинают искать защиту в «ближнем круге» — среди друзей, в семье. Кстати, в такие периоды семьи не столько распадаются, сколько, бывает, даже восстанавливаются, сжимаются для самозащиты.

Если дружеский и семейный щиты больше не защищают, может нарастать агрессивность — до уличных и семейных драк (по статистике, и матери намного чаще избивают детей в трудные времена). Уволенные люди становятся воинственны по отношению к бывшей фирме, даже ко вчерашним коллегам, которые сохранили должности. Мы читали в газетах об уволенном почтальоне, расстрелявшем недавних сослуживцев, или школьнике с пистолетом, мстящем за исключение всем подряд. Именно в такие эпохи часто формируется тип сильной личности — спасителя нации. Это может быть Рузвельт, де Голль или Черчилль, но может быть Муссолини или Сталин с Гитлером...

Как всегда, у нас впереди разнообразные перспективы. Надо бы нам доверчивее и внимательнее читать научные исследования, обобщающие человеческий опыт. Многое — почти все — уже было, и бесславное это дело — несколько раз подряд наступать на те же грабли.