В разделе: Архив газеты "Бульвар Гордона" Об издании Авторы Подписка
Эпоха

Сын Никиты Хрущева Сергей: «Иногда мы с отцом отчаянно спорили. Как-то я пытался ему доказать, что генетика существует, а он cказал: «Убирайся из дома вон!»

Татьяна ОРЕЛ. «Бульвар Гордона» 26 Июня, 2007 21:00
Ровно 40 лет назад Никита Хрущев начал диктовать свои воспоминания.
Татьяна ОРЕЛ
«На Ваганьковское — к Высоцкому, на Новодевичье — к Хрущеву!» — зазывают туристов у московских вокзалов. Дочь Хрущева, Рада Никитична, которая навещает могилу чаще других родственников, иногда находит там скромные цветы или пасхальные яйца. Значит, помнят... Он воспитал пятерых детей, участвовал в рабочих забастовках в Донбассе, прошел гражданскую и Великую Отечественную, положил конец культу личности Сталина, насадил плантации кукурузы, запустил на орбиту первого космонавта, смел бульдозерами художественную выставку в Манеже, постучал собственным ботинком на трибуне ООН, пригрозил Западу «кузькиной матерью», расселил народ из подвалов и коммуналок в хрущевки, стал героем множества анекдотов, прожил в изоляции остаток дней, надиктовал две тысячи страниц откровенных воспоминаний и умер на подмосковной даче, забытый соратниками по партии. День похорон Хрущева «случайно» совпал с санитарным днем на Новодевичьем кладбище. Официального прощания не было. Через два дня после его смерти в газете появился скромный лаконичный некролог. Вот, собственно, и все самые значимые и известные вехи биографии Никиты Хрущева. Неизвестное осталось в памяти родных да в семейных преданиях людей, знавших главу СССР лично. Такие люди есть и в Донбассе, где прошло детство Хрущева и началась его партийная карьера. Они кое-что помнят, а что-то и придумывают. Например, о том, как Хрущев, уже будучи главой СССР, посетил бывшее свое рабочее место на донецком машзаводе, увидел новенькие тиски и возмутился: дескать, это не мои, я со старыми работал, а новые лучше отдайте кому-то из рабочих. Или же про то, что у Никиты Сергеевича в Донецке росла дочь, о которой он никогда никому не рассказывал, как и о репрессированном сыне Леониде. Об этом и многом другом мы беседовали с сыном Никиты Сергеевича Сергеем Никитовичем.

«МАМА ЕЗДИЛА НА РАБОТУ ТРАМВАЕМ. И Я, КОГДА БЫЛ СТУДЕНТОМ, СЛУЧАЛОСЬ, НА ПОДНОЖКАХ ВИСЕЛ»

— В Донбассе о Хрущеве помнят, хотя почти не осталось в живых людей, которые знали его лично. Помнят дети его друзей и соратников по партии, но правда растворяется во времени, остаются слухи и легенды. Говорят, у Никиты Сергеевича была еще одна дочь — от женщины по имени Маруся, с которой он какое-то время жил в браке. Отец рассказывал вам об этом?

— Первый раз Никита Сергеевич женился в 1912 году на Ефросинии Писаревой. Через пять лет она умерла от тифа, когда отец служил в Красной Армии. На руках у него остались двое детей — Леонид и Юлия. А в 1924-м Никита Сергеевич и моя мама, Нина Петровна Кухарчук, стали мужем и женой. Много лет спустя я узнал, что они не были расписаны. В те годы это и не требовалось. Люди просто жили вместе, растили детей. Если доходило до развода, даже необязательным было согласие второй стороны. Вопрос о том, чтобы оформить брак, встал только после отставки Никиты Сергеевича, когда нужно было прописываться в квартире. А что касается Маруси и ее дочери, то мне об этом говорили, когда я бывал в Донецке. Но сам я ничего не знаю и думаю, что это слухи. Никита Сергеевич по отношению к семье был человеком ответственным и о дочери бы не забыл. Кстати, о том, что Леонид и Юлия родились от первого брака, мы тоже узнали через много лет.

— Ваши родители могли и не встретиться. Никита Сергеевич в Донбассе человек пришлый, да и Нина Петровна оказалась там случайно...


С соратником по борьбе с империализмом Фиделем Кастро



— Отец родился в селе Калиновка Курской области. Мой дед поехал в Донбасс на заработки и перевез семью. Дед работал на шахте, а отец с 15 лет — на юзовском машиностроительном заводе бельгийского промышленника Боссе, потом также перешел на шахту. Мама родом из Галичины, до 39-го года все ее родные жили в Польше. Во время Первой мировой войны она эвакуировалась в Одессу. Присоединилась к революционному движению, а в 20-е годы случайно попала в Донбасс — ехала через эти края из Одессы в Москву на курсы и заболела тифом. Маму выхаживала Серафима Ильинична Гоннер, в доме которой родители и познакомились. Когда они решили пожениться, отец поставил маме одно условие — чтобы она бросила курить. Он вообще был сторонником здорового образа жизни и до революции в Донбассе являлся председателем местного общества трезвости. Через много лет жена американского посла подарила Никите Сергеевичу «хитрую» рюмку — обычную на вид, но вмещающую жидкости всего на два миллиметра. Отец всегда брал эту рюмку с собой и на приемах только делал вид, что пьет...

Моя сестра Рада родилась в Киеве в 1929-м, я в 1935-м, Елена на два года младше меня. Дети от первого брака, Леонид и Юлия, жили с нами, и родители Никиты Сергеевича тоже. Когда отца перевели в Киев, он бабушку с дедушкой забрал. Бабушка похоронена в Киеве на Байковом кладбище, ее могилу и сейчас можно найти, она ухожена. В Москве у нас была большая квартира в доме на Набережной. До самой смерти с нами жил и мой дед Сергей Гаврилович. Семья у нас была дружная. Не могу сказать, что отец занимался нами, проверял тетради или сидел у постели, когда мы болели, но дом он очень ценил и вечера проводил с нами. Нам еще повезло, что после войны мы долгое время жили в Киеве, то есть подальше от Сталина. Там не было ночного режима, когда человек уходит в три часа ночи на работу и возвращается неизвестно когда.

— В одном из интервью Рада Никитична рассказала, что в детстве вы были прикованы к постели из-за болезни. Это продолжалось долго?

— У меня был туберкулез тазобедренной сумки. Туберкулезом в семье болел не только я, но и моя сестра Юлия, и сестра мамы. Я действительно лежал целый год и начал ходить в эвакуации. В моей памяти это событие совпало с победой в Сталинградской битве. Отца тогда с нами не было — мы вообще не видели его с 1941-го по 1944-й год. Он перемещался вместе с войсками от Сталинграда до Киева.

— Родители держали вас в строгости?

— Мама была очень строгой, а отец — мягкий человек. Но мы боялись приносить из школы плохие отметки прежде всего потому, что не хотели огорчать отца. Мама наведывалась в школу и просила, чтобы пятерки мне ставили пореже. Честно говоря, я не считался хорошим учеником, и в этом отчасти заслуга мамы. Мы с отцом всегда вместе ходили гулять, и для прогулок было специальное время. Мы гуляли и когда я был школьником, и в институте, и когда уже работал: мы прогуливались, разговаривали, и это было наше общение.


С главным идеологическим противником Джоном Кеннеди

По выходным приходили гости, и с ними мы тоже общались все вместе. Когда у нас дома случались молодежные вечеринки, и речи не могло быть о том, чтобы на столе стояло спиртное, и курить было запрещено. Позже я, конечно, закурил, потом бросил. Но не пил долго. Я уже работал в ракетном КБ у Челомея, и, когда мы ехали на полигон, ребята на остановках покупали для меня вино «Красный факел» (его еще «чернилами» называли), и так я учился пить.

— Ваша молодость пришлась на эпоху стиляг и шестидесятников. Как относился Никита Сергеевич к вашим вкусам?

— Стилягой я не был. А песни Окуджавы слушал, что, помню, очень удивило одну мою знакомую: она была уверена в том, что в доме Хрущева не могут звучать песни такого свободно мыслящего человека, как Окуджава.

— Правда ли, что Нина Петровна ездила на работу трамваем? Или это тоже красивая советская легенда о скромности Хрущева и членов его семьи?

— Нет, не легенда. И мама ездила трамваем, и я, когда был студентом. Случалось и на подножках висеть.

— И привилегий у детей Хрущева не было никаких...

— Рассказывать сказки глупо. Конечно же, семьи всех, кто достигал такого положения, как Хрущев, пользовались привилегиями. Но главной нашей привилегией был запрет делать то или иное — «иначе будете, как Вася Сталин».

«ЗАПРЕТ НА ИМЯ ХРУЩЕВА БЫЛ СНЯТ В НАЧАЛЕ 90-Х»

— Кандидатов на роль мужей и жен тоже отбирали родители?

— Они абсолютно не вмешивались в нашу личную жизнь. Я помню, как Рада (она училась в МГУ на факультете журналистики) привезла в Киев своего будущего мужа, Алексея Аджубея, знакомить с родителями. Ей никто ничего не советовал и не запрещал.

— «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей...» — можно только представить, сколько завистников было у Алексея Ивановича и с каким удовольствием они потирали руки, когда после отставки Хрущева Аджубей вынужден был покинуть кресло главного редактора «Известий»! Рада Никитична удержалась в должности редактора журнала «Наука и жизнь». Но вы ведь тоже пострадали за свою фамилию...

— Это случилось не сразу после отставки Никиты Сергеевича, а через четыре года. Я работал у Челомея, мне позвонили и сказали: перейдешь оттуда — туда. Я и перешел в НИИ, где с удовольствием и проработал 20 лет без поездок на полигон. Но тогда я очень обиделся и не понял, что это было предупреждение отцу, который в то время уже писал свои мемуары: надо быть посговорчивее.

— Никите Сергеевичу запрещали писать воспоминания?


Сергей Хрущев утверждает, что никто не видел, как его отец стучал башмаком
о трибуну ООН. Фотодокументы свидетельствуют обратное



— Отец начал свои воспоминания в 67-м. Он не писал, а надиктовывал на магнитофон, который называл «ящиком», и очень сожалел, что перед ним нет собеседника, которому можно смотреть в глаза. Однажды его вызвал Кириленко и сказал, что историю должен писать ЦК, а не отдельные люди, и потребовал сдать материалы в ЦК и прекратить диктовку. Хрущев ответил: «Это нарушение прав человека. Я знаю только один случай — когда царь запретил Шевченко писать и рисовать. Можете все у меня отобрать, лишить всего, я могу пойти работать — слесарное дело еще не забыл, а если я этого не сумею, то мне люди всегда подадут. А вот тебе не подадут».

На дачу к Никите Сергеевичу после отставки никто из людей, близких к власти, не приезжал. Разве что Микоян позвонил однажды. Бывали и наши друзья, приезжали Петр Якир, Роман Кармен, Евгений Евтушенко. Рядом с дачей находился дом отдыха, и оттуда люди приходили к нему толпами. Отец с удовольствием занимался огородом, выращивал помидоры весом по килограмму каждый, сам смастерил систему полива. Но три года, с 1967-го по 1970-й, он диктовал свои воспоминания — почти 400 страниц печатного текста.

Когда у него случился инфаркт, КГБ материалы отобрал. Но мы успели сделать копию и переправили ее за границу. В 71-м году в США вышла книга «Хрущев вспоминает». Но даже через десятилетия в ЦК никто не поинтересовался тем, что диктовал Хрущев. Не распечатали, не посмотрели. С книги сделали перевод для ограниченного круга. Их интересовало не то, что сказал Хрущев, а то, что опубликовано в Америке, — нет ли там чего о людях, которые сейчас у власти. Воспоминания начинаются с 1929-го года и заканчиваются смертью Сталина и арестом Берии. Никита Сергеевич считал, что это самый важный период, а то, что он делал сам, якобы никому неинтересно.

Запрет на имя Хрущева был снят только в начале 90-х. Его воспоминания напечатали в пяти номерах журнала «Огонек». Потом публикации запретили люди из ЦК, но главный редактор журнала Виталий Коротич на свой страх и риск выпустил еще четыре номера с воспоминаниями. Наконец, позвонил важный человек из ЦК и зачитал резолюцию Медведева: «Никакого Хрущева. Медведев». После смерти отца я стал выступать, пытаясь восстановить его имя.

— Мемуары во многом посвящены Сталину. Никита Сергеевич вспоминает, что он лично позвонил ему, чтобы спасти от ареста Максима Рыльского, когда того обвиняли в украинском национализме. Но ведь на документах, связанных с репрессиями, в числе других стояла и подпись Хрущева...

— В то время не поставить подпись было нельзя. Он считал, что в репрессиях замешаны все и все должны нести ответственность. Готов был отвечать, если призовут. Главное было — покончить со всеми ужасами, происходившими тогда. Это была жизнь, которая нам совершенно непонятна.


«Американцы не понимают, почему на матрешках с обликом Никиты Сергеевича нарисована кукуруза, а не ракета. Для них Хрущев — человек, добившийся от Запада стратегического признания»

— Верно ли, что репрессии не обошли и вашу семью?

— Жену моего брата Леонида Любовь Илларионовну арестовали за связь то ли с французской, то ли со шведской разведкой. Она была не шпионкой, а всего лишь общительной женщиной. Из карагандинской ссылки вернулась только после 1956-го. Она и до сих пор живет в Киеве. Но если вы имеете в виду историю с моим братом Леонидом, то это все неправда. Я и сам долгое время верил в то, что он стрелялся на войне с каким-то моряком и за это был отправлен в штрафбат и что его самолет был сбит над территорией Белоруссии, оккупированной немцами, и, возможно, Леонид был захвачен в плен. Правда в этом только то, что он погиб.

В 1963 году Никита Сергеевич, когда еще был при власти, просил разыскать самолеты, сбитые в том бою, — их было свыше 30-ти. Но до отставки отца все самолеты поднять не успели, а потом, когда его отстранили от власти, этим уже никто не занимался. Лет семь назад появились публикации в газетах о том, что местные жители подняли какую-то машину, рядом с которой нашли форменную куртку и шлем, и что вроде бы это самолет Леонида Хрущева. Но его сын, Юрий, не нашел никакого документального подтверждения этому. Фюзеляж самолета сгнил, и нужно было еще отыскать номера мотора. Но то, что Леонид там погиб, известно точно, и это не вызывает сомнений ни у кого, кроме сталинистов.

— Значит, никакой бутылки-мишени и никакого штрафбата не было?

— Нет. Он сам придумал эту легенду. Был такой историк Колесник — он раскопал, как было все на самом деле. Леонид летал на бомбардировщике и получил ранение в ногу. Нога оказалась перебитой, ее хотели ампутировать, потому что опасались гангрены, но Леонид, угрожая хирургу пистолетом, запретил это сделать. Ногу оставили, и гангрена миновала. Но долгое время ему пришлось находиться в госпитале. Это было в Куйбышеве, тогда же там давал спектакли Большой театр. Леонид ходил с палочкой, был, как и все летчики, весьма привлекательным. В общем, он познакомился с балериной из Большого, и у них случился бурный роман.

Леонид в пылу страсти пообещал, что разведется с женой и они поженятся, а балерина этого не забыла. Она вернулась в Москву и начала всем рассказывать, что выходит замуж за сына Хрущева. Слух дошел и до Степана Микояна, который дружил с нашей семьей. Леонид испугался, что обо всем узнает наша мама, Нина Петровна, — он боялся ее больше, чем немецких мессершмидтов (в отношениях с женщинами он не отличался постоянством, и маме это не нравилось). Тогда пришлось Леониду написать балерине письмо и придумать, что произошла такая ужасная история со штрафбатом и что больше они не смогут видеться. Так что никакой судимости у него не было, и это подтверждено документально ответами из военной прокуратуры.

«ОТЕЦ ОЧЕНЬ ПЕРЕЖИВАЛ, КОГДА СТАЛИ ЗАМАЛЧИВАТЬ ЕГО ЗАСЛУГИ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ»

— Но эта история легла на душу тем, кто уже после окончания войны искал всевозможные поводы, чтобы опорочить имя Хрущева.

— Когда стали замалчиваться его заслуги в Великой Отечественной, отец очень переживал. Командующий армией Батов сказал: «Я вообще не знаю ни о Сталине, ни о Хрущеве — где они были». Никита Сергеевич волновался: «Как же так? Мы же воевали с товарищем Батовым в Сталинграде, на Курской дуге, и вдруг он память потерял?». Конечно, это было очень обидно. Но отец был человеком сильным. Он говорил: «Все перемелется». Хотя это задевало его гораздо сильнее, чем то, что Брежнев не упомянул, к примеру, о его роли в поднятии целины. Тогда имя Хрущева пытались вычеркнуть из истории. Брежнев даже велел переименовать крымское село под названием Никита в Ботаническое — оно до сих пор так называется, хоть и не имеет к Хрущеву никакого отношения. Мне рассказали, что после отставки Никиты Сергеевича Брежнев и в Курске, на родине Хрущева, принципиально больше никогда не появлялся, хоть и жил там одно время.


Никита Сергеевич мечтал о создании супердержавы и был искренен в своих
заблуждениях

— Сергей Никитович, вы гражданин США, и это отдельная тема — как и почему это произошло. Но первая ваша поездка в эту страну случилась в 1959-м, когда Никита Сергеевич взял и вас, и Раду, и Нину Петровну. До этого вы за границей не бывали. Произошел ли тогда переворот в вашем сознании?

— Все это описано в моих книгах. Что-то меня удивляло, но мы уже тогда жили не в закрытом обществе, читали об Америке, многое знали.

— К поездке, наверное, тщательно готовились, шили костюмы и наряды?

— Нет, одежде раньше не придавалось такого значения, как сейчас. Мама специально нарядов не шила, а отцу сшили темный костюм. Обычно же он носил серый костюм (черный цвет был не принят). Когда отцу представили Рокфеллера, он был поражен: «Надо же, выглядит совсем как мы». И даже захотел его потрогать.

— Коль уж мы заговорили об одежде... В 1941-м на первомайской демонстрации в Киеве Хрущев, будучи первым секретарем ЦК Компартии Украины, стоял на трибуне в перелицованном пальто. Приходилось читать и о том, что жена Микояна приносила в ателье костюмы мужа для перелицовки. Такая показательная скромность была в моде?

— Я, конечно, не помню, во что отец тогда одевался: я был слишком мал. Но вполне допускаю, что это так и было. В то время все одевались скромно. Да и мама была очень экономной женщиной. Так что перелицованное пальто меня не удивляет.

— Осмеливались ли вы спорить с Никитой Сергеевичем? Можно ли было его в чем-то переубедить?

— На людях я никогда отцу не возражал. Но дома мог пытаться что-то ему доказать. Иногда спорили отчаянно — например, об академике Лысенко. Я утверждал, что генетика существует, а он поражался, как я, инженер, не понимаю, что этого не может быть. Отец сказал мне тогда: «Убирайся из дома вон!». Но я остался, а за ночь он отошел. Отцу, конечно, было приятно, что я инженер, занимаюсь ракетами. Сам он не доучился ни на рабфаке, ни в Промышленной академии (кстати, в одной группе с ним училась жена Сталина Светлана Аллилуева, она-то и представила Хрущева мужу). Наверное, отцу было со мной интересно. После его отставки мы часто выходили на прогулку, много разговаривали. Сестры даже ревновали его ко мне.

— А кукуруза? Понимали вы, что это перегиб?

— Американцы не понимают, почему на матрешках с обликом Никиты Сергеевича нарисована кукуруза, а не ракета. Для них Хрущев — человек, добившийся от Запада стратегического признания. В США к нему относятся очень серьезно. А кукуруза нужна была для того, чтобы кормить скотину, — фуражное зерно взять было негде. Но Никита Сергеевич искренне считал, что у нас была замечательная жизнь, намного лучше, чем в США. И воевать не собирался — он хотел вкладывать деньги в экономику и в сельское хозяйство. Они хорошо понимали друг друга с тогдашним американским президентом Эйзенхауэром и даже вместе думали, что делать с военными, которые и в СССР, и в США все время просили денег на вооружение. А что касается кукурузы, то с легкой руки Хрущева кукуруза через Германию и Финляндию распространилась по всей Европе.

«НИКТО НЕ ВИДЕЛ, КАК ОТЕЦ СТУЧАЛ БОТИНКОМ»

— А эта история с ботинком в ООН? Вы ведь считаете, что ее раздули журналисты...

— Никто не видел, как он стучал ботинком. Шло обычное совещание, журналисты окружили Никиту Сергеевича, кто-то наступил ему на ногу, и ботинок спал с ноги. Отец был человеком полным и не стал наклоняться. Он поставил ботинок возле себя на стол. Потом вмешался в обсуждение и начал махать ботинком, чтобы привлечь к себе внимание.

— А когда случился скандал в Манеже, вы тоже пытались что-то ему объяснить?

— Тогда не пытался. Знаете, когда человеку что-то настойчиво вдувают в уши, трудно не услышать. В его окружении были люди, которые стали убеждать Никиту Сергеевича в том, что деятели культуры — проводники буржуазной идеологии, что в Манеже выставлены враждебные произведения. Отца просто подставили. И это не только мое мнение... Эрнст Неизвестный тоже считает, что Манеж оказался чистой провокацией.


Никита Сергеевич
с женой Ниной Петровной. «Мама была очень скромной и экономной женщиной»

— И это все о нем... Хрущев мог давить бульдозерами картины, заслушиваться птичьими трелями и даже писать их на магнитную ленту. Кстати, записи птичьих голосов сохранились в вашем семейном архиве?

— Эти записи у нас отобрали вместе с мемуарами Никиты Сергеевича. А я помню, как в 46-м из Германии он привез записывающее устройство и они с охранником писали воробьиные голоса. А потом отец сказал, что нужно записать, как поют соловьи. Пленки он дарил знакомым, так что, может быть, у кого-то они и сохранились.

— Романтик! Полет Гагарина стал праздником, наверное, не только потому, что это было выдающееся техническое достижение...

— Да, Никите Сергеевичу хотелось, чтобы этот день стал всеобщим праздником. Он попал в точку. Когда встречали Гагарина и они ехали вместе на машине, вся Москва вышла. Была такая солнечная погода, люди висели в окнах, кричали: «Даешь Луну! Мы в космосе!». Такое ликование было впервые после Дня Победы.

— Судьбоносный для страны доклад «О культе личности» не мог родиться за один день. Наверняка Никита Сергеевич долго продумывал, настраивался. Не может быть, чтобы в семье ничего об этом не знали.

— Это оказалось потрясением. Сталин для меня, как и для всех, был вождем народов. К этому докладу, конечно, люди относились по-разному, но в моем присутствии это никто не обсуждал. Когда Сталин был жив, говорить о нем было просто опасно, но и после смерти вождя в доме не велось никаких разговоров, даже когда готовился доклад «О культе личности». Так что он стал для меня полной неожиданностью.

— Из каждой поездки за границу Никита Сергеевич привозил какие-то идеи. Однажды, говорят, увидел где-то фонари, направленные не вверх, как это было в СССР, а вниз, освещающие тротуар и дорогу.

— Да, эти фонари он присмотрел в Скандинавии. Приехал и отругал первого секретаря московского горкома партии Николая Егорычева за то, что до сих пор не додумались до такой простой вещи. В США он обратил внимание на магазины самообслуживания, прообразы супермаркетов. Вскоре и в Москве на Суворовском бульваре появился первый универсам.

В США Никиту Сергеевича принимал президент компании IBM Уотсон-старший и показал ему кафетерий с системой самообслуживания. Спустя время такие же появились и у нас в СССР. А с Уотсоном-старшим судьба меня свела позже еще раз — я работаю в Университете имени Брауна, который он основал. Отец еще тогда утверждал, что наши ЭВМ лучше американских, но Уотсон вежливо с ним не согласился.

— Сергей Никитович, в стране, с которой СССР при Хрущеве находился в состоянии «холодной войны», вас приняли тепло и надолго?

— В США я оставаться навсегда не собирался. Меня пригласил Уотсон-младший — вести проект, связанный с уроками Карибского кризиса. Контракт был рассчитан на три года, и этот срок казался мне ужасно долгим. Английский я знал плохо, помнил только мамины уроки да еще кое-что засело в памяти из детства. Когда я приехал в Америку, меня послали читать лекцию в Сиэтле о том, что происходило в России после путча. Я спросил: «А кто будет переводить?». Мне ответили: «В Америке никто не переводит. Это страна иностранцев. Никакой акцент нас не волнует». Так из ракетчика я стал политологом.

— И в США помог вам обосноваться Ричард Никсон...

— Это громко сказано — обосноваться. Для оформления «зеленой карты» нужны были рекомендации уважаемых в США людей. Мне дали их Никсон, бывший министр обороны США Макнамарра, Уотсон-младший и профессор Таубмен, с которым мы до того путешествовали по местам Никиты Сергеевича (были и в Донецке, кстати), когда Билл писал о нем книгу. Я принял американское гражданство, и поднялся шум. Но почему? Если сын Тэтчер живет в Техасе, это никого не удивляет. Непонятно, почему сын Хрущева не может жить в другой стране. Я гражданин России и США, у меня два паспорта... И вот какой интересный факт: несмотря на гражданство, из всей американской делегации, которая ехала в Гавану на конференцию по Карибскому кризису, Фидель Кастро, когда-то так друживший с отцом, кубинскую визу не дал только мне.

«В ШТАТЕ СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА КО МНЕ ПОДОШЛА СМОРЩЕННАЯ СТАРУШКА И СКАЗАЛА, ЧТО БЫЛА УЧИТЕЛЬНИЦЕЙ НИКИТЫ ХРУЩЕВА»

— Кто-то из семьи Хрущева еще живет в США?

— Правнучка Нина, внучка погибшего Леонида, — она преподает вопросы международных отношений в Новой школе Нью-Йорка. Остальные живут в Москве. У сестер Юлии и Елены детей не было, у Рады — трое, и у меня тоже. Недавно скончался один из моих сыновей — полный тезка Никиты Сергеевича Хрущева.

— Ему ведь не было, кажется, и 50-ти. Он тяжело болел?

— У него были предпосылки для нездоровья — лишний вес и другие проблемы. Никита проработал в редакции «Московских новостей» 16 лет, но в этом году контракт с ним не продлили. Он тяжело это переживал. Внуков Никита мне не оставил, даже не был женат никогда, жил с мамой.

— Вы скучаете по России?


«На людях я никогда отцу не возражал, но дома
пытался ему что-то доказать». Сергей Хрущев справа



— Больше нет, чем да. Это уже другая страна.

— А вы считаете, Никита Сергеевич смог бы управлять сегодняшней страной?

— Я думаю, если бы он был вечным и довел бы свои реформы до сегодняшнего дня, все мы жили бы счастливо и получше, чем американцы.

— А Путин — у него хватило бы смелости, как у Хрущева, развенчать культ Сталина?

— Конечно, нет. Думаю, Путин в душе сталинист, и это неудивительно, потому что он — человек из органов. Ничего не сделаешь — у каждого времени свой «овощ».

— Вам комфортно в Америке?

— Я просто живу — преподаю, читаю лекции, пишу книги об отце и о том времени. Изданы «Пенсионер союзного значения», «Никита Хрущев и создание супердержавы», сейчас работаю над книгой «Реформатор». Это будет трилогия об отце. Пишу с удовольствием, но очень медленно — старый стал. Раньше мог написать 30 страниц в день, а сейчас — намного меньше.

— Ваш телефон нетрудно найти в телефонной справке. Наверное, и адрес тоже. Вам звонят, пишут люди из бывшего СССР?

— Очень редко. Но кое-что получаю. Как-то из Донецка один человек прислал жетон Никиты Сергеевича, по которому он шел через заводскую проходную. Реликвия хранилась в Музее Хрущева, который был в его доме. Но когда при Брежневе музей ликвидировали, этот человек жетон спас. Еще один донетчанин — Виктор Лаппо — написал, что заведовал клубом, где висел портрет Никиты Сергеевича, и он тоже его сохранил и хочет мне передать. Но мы его пока еще не забрали, потому что, как оказалось, вывезти картину из Украины в Россию — большая проблема. А однажды, когда я выступал в штате Северная Каролина, ко мне подошла сморщенная старушка и сказала, что была учительницей Никиты Сергеевича. Так что мир тесен.



Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
1000 символов осталось