В разделе: Архив газеты "Бульвар Гордона" Об издании Авторы Подписка
Времена не выбирают

Киевлянка Ирина ХОРОШУНОВА в дневнике 1941 года: «Мы столько говорили о готовности к войне, а теперь выяснилось, что убежищ в Киеве нет»

2 Июля, 2015 21:00
«Бульвар Гордона»
«Бульвар Гордона» начинает серию публикаций из дневника коренной киевлянки, пережившей оккупацию украинской столицы в годы Второй мировой войны
«Бульвар Гордона»

Ирина Хорошунова родом из киевской семьи Маркевич, ее прадед — известный историк, музыкант и фольклорист. Мама Ирины, Алла Александровна, окончила Смольный институт и стала учительницей немецкого языка, после революции работала машинисткой и счетоводом. Отец Ирины рано умер, и дети остались на попечении матери. Во время репрессий 30-х годов Аллу Александровну арестовали и расстреляли. В годы войны за связь с подпольем была убита семья родной сестры Ирины, а сама она спаслась благодаря друзьям.

В связи с последними событиями в Украине дневник, опубликованный ранее Институтом иудаики, вновь актуален. За инициативу начать эту серию публикаций «Бульвар Гордона» благодарит историка и журналиста, сотрудника Украинского института национальной памяти Александра Зинченко.

«И ТОЛЬКО ОДНО ЖЕЛАНИЕ ОСТАЕТСЯ — ЕСЛИ ДОЛЖНО УБИТЬ, ТО СКОРЕЕ БЫ, ЧТОБЫ НЕ БЫЛО БОЛЬШЕ ЭТОГО ОЖИДАНИЯ»

Памяти всех советских людей, погибших в Великой Отечественной войне, посвящаю

25 июня 1941 г., среда.

Итак, война. Сомневаться не приходится. Сегодня четвертый день войны. Мирной жизни словно никогда и не было. Все перемешалось, спуталось. Все важное до сих пор потеряло теперь всякий смысл. Многие начинания остались и останутся неоконченными. Стремления не осуществятся. Война — это смерть и разрушение. И кто знает, кто останется жить, а кого не будет больше.

Сейчас не время заниматься рассуждениями. Фронт от нас далеко. Но мы тоже на фронте. Если 22-го мы не сообразили сразу, что такое произошло, то сегодня все почувствовали себя на войне, и, хоть не очень приятно сознаваться в трусости, приходится сказать, что от ужаса и панического страха не так-то легко освободиться, особенно если ждешь с минуты на минуту очередного налета.

Во дворе дети шумят, и солнце светит, словно ничего не происходит. Ребята кричат и плачут во время налета, а потом играют в классы осколками зенитных снарядов. Матери плачут. Старших детей провожают на фронт. За младших трясутся во время налета. Мужчины посерьезнели сразу. И у всех настроение тревожное, чтобы не сказать ужасное, потому что небо хоть и голубое, да с него теперь летят бомбы, от которых нигде нет спасения.

Сегодня было самое страшное утро. Стреляли зенитки и пулеметы со всех сторон. Осколки сыпались как дождь. Стекла звенели, а дом дрожал, как во время землетрясения. Леля схватила сонную Шуру, вынесла ее в коридор. Под лестницей сбились в груду жильцы верхних квартир. Это было утром, а страх, скорее, какой-то животный ужас, не проходит и до сих пор. Этот ужас охватывает при приближении самолета. И кажется, что каждая следующая бомба именно та, которая убьет тебя. Потом все делается безразличным. И только одно желание остается — если должно убить, то скорее бы, чтобы не было больше этого ожидания.

Мы ждем бомбы в наш дом, потому что мы возле самого телеграфа. Немцы же, по всем признакам, осведомлены о том, где какие объекты военного значения. И могут бомбить телеграф тоже. Они бомбят объекты. Сегодня бомбы попали на авиазавод и на «Большевик». На первом разбиты два цеха, на втором — один. Убито больше двухсот человек. Говорят, что рабочим не разрешили во время налетов оставлять рабочие места. Теперь, когда столько народа погибло, это распоряжение должны отменить.

Над Киевом сегодня было 37 самолетов. Они пытались бомбить мосты, но им это не удалось. Мосты целы. Дисциплина сразу упала. Многие из-за тревоги опоздали на работу. Им никто ничего не сказал. Никто не работает, но в библиотеке директор распорядился продолжать делать выставку Лермонтова. А у всех нас одно и то же чувство, что все наши дела потеряли всякий смысл.

В институте все еще идут экзамены. Мобилизация же идет полным ходом. Призываются все года с 1905-го по 1918-й. Остальные мужчины до 50 лет ждут своей очереди.

Все стремятся изобрести что-нибудь такое, чтобы оправдать свое существование во время войны. В «Комуністі» появилось Агитокно. Это художники стремятся подражать Маяковскому, и поэтому по всему городу расклеены плакаты. Наиболее распространенные изображают cвастикоподобное туловище Гитлера и его голову с подбитой и подвязанной щекой. Под ним подпись: «Ой, і буде морда бита Гітлера-бандита!».

Началась мобилизация на копание убежищ от бомб. Это примитивные канавы глубиной в 1,5 метра, сужающиеся книзу. Называются они щели. Роют их везде — во всех садах, скверах и возле домов. Везде, где есть свободная от асфальта и камня земля.

В часы, когда нет налетов, жизнь идет даже как будто бы нормально. Ждем налетов ночью тоже, но начинаются они между шестью и семью часами утра, потом несколько раз в день и часам к восьми-девяти вечера. Во Всесоюзном радиокомитете организовано Советское информбюро. Теперь все сообщения будут идти от него.

Мы столько говорили о своей готовности к войне, а теперь, когда война из угрозы сделалась реальностью, выяснилось, что убежищ, например, в Киеве нет.

«В МАРИИНСКОМ ПАРКЕ РАСПУСТИЛИСЬ ОГРОМНЫЕ ШТАМБОВЫЕ РОЗЫ. ПОЖАЛУЙ, НИКОГДА ОНИ ЕЩЕ НЕ БЫЛИ ТАК КРАСИВЫ, КАК ТЕПЕРЬ»

26 июня 1941 г., четверг.

Сегодня меньше стреляли с утра, и уже стало немного легче. Очевидно, пройдет это чувство ужаса. Я шла сегодня во время тревоги. Группы самозащиты необычайно активны. С сосредоточенными лицами, сами, не боясь осколков, женщины ловят и загоняют в парадные проходящих. Но тревоги теперь не так часты, что нужно остановить из-за них все движение и всю жизнь.

Мы начинаем привыкать к стрельбе, поэтому начинаем ходить во время тревоги по улицам. Идем возле домов, а когда самолеты приближаются, становимся в парадные. На улицах стало даже как-то оживленнее. Появилось много военных, много машин, которые торопятся и снуют быстро во все стороны.

В библиотеке все так же ищут возможности делать что-нибудь нужное. Сооружают библиотечки для Красной Армии и госпиталей. А госпитали уже появились в городе. Мне кажется, что нужнее всего наша работа была бы именно в госпиталях и на эвакопунктах.

В том, что происходит на фронте, не так просто разобраться. Наши части, говорят, отступают. Это, конечно, тактический маневр, хотя он несколько не соответствует нашему положению о том, чтобы бить врага на его территории.

27 июня 1941 г., пятница.

Сегодня самолеты летают целый день небольшими группами — по два, по три. Наши патрулирующие истребители громко шумят. Моторы наших самолетов гудят громче немецких и менее зловеще. Во время тревоги уже не останавливается движение на улицах. Машины летят во все стороны. Пешеходы идут быстро, стараясь держаться ближе к домам. Трамваи больше стоят, потом проплетутся шага два и снова стоят.

Ходили мы с предложением использовать нас на работы, нужные для обороны, но что-то никто на наше предложение не отреагировал. Академия ничего не предпринимает. Другие едут на окопы, а нас не берут. Ходили в госпиталь предлагать наши услуги, оказалось, что опоздали. Так и ходят все из угла в угол, обвиняют друг друга в малых заслугах перед отечеством и грызутся целый день. Наконец, наши консультанты выдумали себе работу: сделать выставку «Великая Отечественная война». Кому нужна эта выставка, если в библиотеку приходят только читатели, которые сдают еще экзамены? Их сегодня только около ста человек, и те пробегают бегом в читальный зал, не глядя по сторонам.

Пока раскачиваются консультанты, можно идти домой. Там в саду роют щели. Эта работа кажется мне более нужной.

Мы теперь ходим с Татьяной каждый день на Печерск, за ее вещами. Степан живет на батарее за Днепром, а Татьяна с Муркой у нас. Соседи ее тоже выехали, и мы переносим вещи в чемоданах на Андреевский.

Печерск оживлен больше, чем всегда. Без конца очень быстро несутся машины. Многие из них закрыты ветками и вымазаны грязью. Это машины, идущие издалека. Непрестанно громыхают повозки и орудия. Когда появляются вражеские самолеты, красноармейцы подымают головы, потом, словно это их не касается, едут дальше, не останавливаясь и не обращая на них никакого внимания.

Жара стоит нестерпимая. И особенно одолевают мошки. Их мириады в воздухе, и они облепляют ноги, глаза, лицо. Бойцы говорят, что в окопах мошки страшнее врага. И как-то еще томительнее делается от того, что такая жара, и воздух наполнен мошками, от которых нельзя отвязаться.

В Мариинском парке распустились огромные штамбовые розы. Пожалуй, никогда они еще не были так красивы, как теперь. Но их пышная красота звучит диким контрастом войне.

И хотя мы хорошо знаем, что все проходит, что со временем пройдет чувство ужаса перед смертью, все равно сейчас несоответствие природы и войны делает нас какими-то одеревеневшими и потерянными.

Ничего мы не понимаем, ничего не знаем.

Вечера уходят на изобретение свето­маскировки. У других маскировки нет. У Лели все делается впотьмах, но когда открывается дверь в коридор, где горит свет, со двора начинают кричать.

«ПУБЛИКА СОБИРАЕТ ПРОДУКТЫ. ВСЕ СЧИТАЮТ, ЧТО ПРОДУКТЫ ДОЛЖНЫ ИСЧЕЗНУТЬ, А МЕЖ ТЕМ ПРОДУКТОВ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОБЫЧНО. В МАГАЗИНАХ ВСЕ ЕСТЬ»

28 июня 1941 г., суббота.

Привыкаем к стрельбе. Правда, все равно с первыми выстрелами забираем портфели и сумки, где документы, деньги, и отправляемся в большой дом. Смертельно хочется спать, и, придя туда, заваливаемся дальше. Лелина комната в самом низу большого дома. Там сидели во время боев в гражданскую войну. Туда же идем и мы при первой тревоге. Ночью мы все лежим и слушаем, не летит ли самолет. Иногда кажется, что он летит, когда все тихо. Но, может быть, оттого, что ни одна бомба не попала еще в жилые дома, начинаем думать, что нас бомбить не будут. Если бы не телеграф под боком, нам было бы не так страшно.

Публика собирает продукты. Все считают, что продукты должны исчезнуть. А меж тем продуктов больше, чем обычно. В магазинах все есть.

Пока все работаем, но долго ли еще будем работать? Меня пока еще разрывают на части. Работать не хочется. Нет желания делать выставки, если можно делать что-нибудь другое. Но выставка должна быть, и даже весьма грандиозная. Работать сейчас труднее, чем всегда. Выходной день отменили. Даже учреждения, в которых совсем нечего делать, как, например, в товариществе «Киевский художник», везде отменен выходной день. В университете тоже делают выставку Отечественной войны. Из-за этих выставок не знаю ничего, что делается за стенами библиотек.

Дома темно. Светомаскировка не достигает цели.

29 июня 1941 г., воскресенье.

Летают почти все время, но откуда-то появилась в народе уверенность, что жилые дома бомбить не будут. Может быть, оттого, что немцы будто бы разбрасывают листовки, в которых пишут, чтобы горожане не боялись бомб. Бросают бомбы на мосты все время, но еще попаданий не было. В Киеве достаточное количество зениток, и они не дают самолетам спуститься низко, а с высоты, на которой они летают, мост может казаться только тонкой ниточкой.

Откуда-то поползли зловещие слухи, что сдан Львов.

Выставку в библиотеке закончили. Читателей нет совсем. Завтра идем работать на так называемый пересыльный пункт.

(Продолжение следует)


Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
1000 символов осталось