В разделе: Архив газеты "Бульвар Гордона" Об издании Авторы Подписка
Элита

Верхний слой

Виталий КОРОТИЧ 6 Октября, 2004 21:00
В советские годы функции прежних балов были возложены на митинги и демонстрации, где массовое общение происходило, но под строгим контролем. Если на балах все начиналось с торжественного полонеза, на демонстрациях - с колонны знаменосцев. Вместо распорядителя танцев был диктор, выкрикивавший лозунги из вчерашней "Правды".
Виталий КОРОТИЧ

(Продолжение. Начало в NN36, 37, 38, 39)

КУЛЬТ МАЛОГРАМОТНОСТИ СТАЛ ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРИНЦИПОМ

В советские годы функции прежних балов были возложены на митинги и демонстрации, где массовое общение происходило, но под строгим контролем. Если на балах все начиналось с торжественного полонеза, на демонстрациях - с колонны знаменосцев. Вместо распорядителя танцев был диктор, выкрикивавший лозунги из вчерашней "Правды". Тоже играл большой оркестр, будто на балу во дворце. Общество воспитывает своих граждан для жизни, которую им готовит: одно общество воспитывает таких людей, а другое - этаких.

Те самые люди, которых еще долгое время после установления советской власти называли "осколками разбитого вдребезги", не ломались так просто. В своем "Архипелаге ГУЛАГ" Солженицын рассказывает несколько историй о человеческой несгибаемости, о том, как в нелюдских концлагерных условиях выживали именно те представители старого мира, кто не сдавался и следил за собой. Это порода, воспитание, называйте как угодно. Лев Толстой в неоконченном романе о декабристах описал женщину, которая за сотню лет до ГУЛАГа разделила с мужем все тяготы ссылки, а затем все-таки возвратилась в столицу из Сибири: "Нельзя было представить ее себе иначе, как окруженную почтением и всеми удобствами жизни. Чтобы она когда-нибудь была голодна и ела бы жадно, или чтобы на ней было грязное белье, или чтобы она споткнулась или забыла бы высморкаться - этого не могло с ней случиться. Это было физически невозможно". Ах, как сладко поиздевались над такой публикой в новые времена!

...Когда вскоре после Октября советская правительственная делегация самого высокого уровня приняла участие в переговорах о перемирии с германской делегацией, многим казалось, что прошла целая геологическая эпоха от конца XIX века с его старомодными элитами и этикетами. Немецкий генерал Гофман вспоминает: "Против меня сидел рабочий, которого явно смущало большое количество столового серебра. Он пробовал то одну, то другую столовую принадлежность, но вилкой пользовался исключительно для чистки зубов. Прямо напротив, рядом с принцем Гогенлоэ, сидела мадам Биценко, а рядом с нею - крестьянин, чисто русский феномен с длинными седыми кудрями и огромной дремучей бородой. Один раз вестовой не мог сдержать улыбку, когда, спрошенный, какого вина ему угодно, красного или белого, осведомился, которое крепче, и попросил крепчайшего". Новые хозяева жизни только еще осваивались, но лет через 40 с лишним, когда глава советского государства будет стучать туфлей о трибуну в ООН, к этому отнесутся без удивления. Мир с трудом, но привык к нашим обновленным манерам.

Через полвека после выхода в свет романа "Война и мир" с бывшими элитами, а также с балами, графьями и бытовым французским языком в основном было покончено. Со времени октябрьского переворота 1917 года все вожди новообразованного государства и по-русски разговаривали с акцентом или с ошибками (не говорю уже о руководителях Украины, которые украинского языка не знали, хотя, как Постышев или Каганович, иногда пытались его изучать). Ошибки в речи, поведении или манерах в расчет не принимались - формирование новой элиты требует времени, а в условиях, когда, как пелось в партийной песне, "кто был ничем, тот станет всем", тем более. Вождь украинских большевиков Павел Постышев высказывался категорично: "Было время, когда представителями украинской культуры "пар экселянс" были прежде всего кооператоры, профессора и так далее. Эпигоны их сидят ныне на скамье подсудимых на процессе СВУ. Жизнь прошла мимо них. Пролетарская революция осудила их на погибель".

Элита гибла... Зато множество людей, из которых выжгли основы тысячелетней народной этики, представления о религии, о национальных традициях, получили возможность рвануть в политику и руководство страны. Культ малограмотности стал политическим принципом, вдохновенные люмпены приняли Октябрь с полным восторгом.

Поддерживая такие перемены, Надежда Крупская подписала инструкцию всем политпросветам. Супруга вождя революции приказала изъять из библиотек и больше не издавать труды философов, чьи мнения не совпадали со взглядами ее мужа. Впредь запрещалось пользоваться произведениями Платона, Декарта, Канта, Спенсера, Шопенгауэра... Даже философские произведения Льва Толстого надо было в интересах мировой революции изъять из библиотек. Все доморощенные философы-демократы подлежали удалению из страны, а их произведения - безусловному запрету.

Питирим Сорокин в 1922 году заканчивал книгу под характерным названием: "Влияние голода на человеческое поведение, социальную жизнь и организацию общества". Тогда же он узнал, что среди выживших до той поры представителей интеллигенции снова идут аресты. Он зашел в ЧК справиться, в чем дело, и его задержали, сообщив о заочном приговоре к высылке из советского государства.

Осенью из страны без всяких судов и следствий был выслан 161 человек, вершинные представители интеллигенции: ректоры Московского и Петербургского университетов, философы Бердяев, Франк, Лосский, Степун, Булгаков, тот же Сорокин, крупнейшие ученые, журналисты, писатели... С каждого брали подписку, что он никогда не вернется, - в случае возвращения смельчакам грозил расстрел на месте. Все это было продумано и теоретически обосновано задолго до высылки - в известном письме Горькому, отправленном еще в сентябре 1919 года, Ленин пишет, что интеллигенция - это "не мозг, а говно нации". Себя он, видимо, с полным на то основанием, к интеллигентам не причислял...
В ПАЛАЧАХ, УБИЙЦАХ И ПРЕСТУПНИКАХ НЕДОСТАТКА НЕ БЫЛО

Мы на горьком опыте усвоили, что при любых революционных переменах наверх выбрасывается и берет власть в свои руки далеко не лучшая часть общества, причем происходит это быстро и немилосердно. Высланный впоследствии философ Питирим Сорокин писал в начале 20-х: "Три с половиной года войны и три года революции, увы, сняли с людей пленку цивилизации, разбили ряд тормозов и "оголили" человека. Такая школа не прошла даром. Дрессировка сделала свое дело. В итоге ее не стало недостатка ни в специалистах-палачах, ни в убийцах, ни в преступниках. Жизнь человека потеряла ценность. Моральное сознание отупело. Преступления стали "предрассудками". Нормы права и нравственности - "идеологией буржуазии".

Рубили под корень. То, что большевики звали социальным экспериментом, было немилосердным опытом, поставленным на человеческих судьбах. Миллионы людей убили, миллионы были изгнаны из страны - вся структура общества изменилась неузнаваемо. Руководители переворота разогнали парламент и сразу же заявили, что никакой демократической борьбы за власть впредь не потерпят. Ленин постоянно напоминал: "Порядочно все, что совершается в интересах пролетарского дела". Главное для новой власти было - не смущать себя предрассудками. Одессит, один из поэтов опрокинутого общества, Эдуард Багрицкий призывал:

Если прикажут: "Солги!" - солги,
А если прикажут: "Убей!" - убей".

Разгром прежних элит, не умевших жить по таким правилам, был безжалостен. Максим Горький вспоминает, как в 1919 году он рассказал Ленину про петербургскую княгиню, которая после Октября приходила на городские кухни и требовала костей для своих собак. Не стерпев унижений, она решила утопиться в Неве, но псы побежали за ней и воем заставили хозяйку отказаться от самоубийства. "Да, этим людям туго пришлось..." - задумчиво изрек Владимир Ильич.

Корней Чуковский записывает в "Дневнике", как на кухне петроградского "Дома искусств" галантно раскланиваются, выпрашивая дешевые обеды, бывший князь Волконский и бывшая княжна Урусова. "В их разговоре французские, английские фразы, но у нее пальцы распухли от прошлой зимы и на лице покорная тоска умирания. Я сказал ему на днях: "Здравствуйте, ваше сиятельство". Он обиженно и не шутя поправил: "Я не сиятельство, а светлость...".

Когда-то английский писатель Дейвид Джон Мур Корнуэлл, известный у нас под псевдонимом Ле Карре, под которым он опубликовал несколько политических детективов, переведенных на многие языки, спросил у меня: "Почему в вашей стране люди так неулыбчивы, иногда грубят без видимой причины, бывают бесцеремонны?". В вопросе не было никакой предвзятости - Дейвид хорошо знает нашу страну и не раз писал о ней. "Представь себе, - начал я отвечать, - что у вас выслали бы из Лондона всех либеральных философов, что уехали бы многие литераторы, ученые и музыканты, кроме того, расстреляли бы всю палату лордов, всех землевладельцев и вообще всех титулованных британцев, всех обитателей Букингемского дворца, начиная с королевской семьи...". - "Не надо, - перебил меня побледневший писатель, - я понимаю...".

Три с половиной века назад на Британских островах Кромвель пролил королевскую кровь, но даже тогда это было после судебного разбирательства и не влекло за собой разрушения всей структуры общества. Рубка голов во время Французской революции тоже несравнима по масштабам с происходившим в нашей стране. Тоталитарные режимы, несколько раз захватывавшие власть в европейских странах, все-таки пытались прибрать к рукам и использовать уже сложившееся общество с его механизмами. На полное разрушение окружающего мира решились только большевики.

Заварив кашу, революционеры ощущали постоянный дефицит времени. Все делалось ими горячечно быстро, без оглядки: 10 ноября 1917 года была отменена петровская Табель о рангах, 22 ноября объявлено о конфискации всех меховых пальто, 11 декабря школы отделены от церкви, 14 декабря введена госмонополия банков, 16 декабря отменены в армии все воинские звания, с 21 декабря - все прежние кодексы законов. Основаны "народные суды", действующие на основе "революционного правосознания". Новое общество благословляет новых хозяев жизни чинить суд и расправу.

Подвыпившие люмпены, кичащиеся пролетарским происхождением, не озабоченные общечеловеческой моралью и традициями, ощутили себя представителями новой элиты и перешагивали через культурные слои, перепрыгивали через традиционную мораль, вооружаясь классовым сознанием, издеваясь над "осколком разбитого вдребезги" - поганым интеллигентом в шляпе. Позже Александр Довженко огорченно запишет, что мы стали единственным в мире обществом, придумавшим термин "гнилая интеллигенция".
"МЫ БУДЕМ ШТАМПОВАТЬ ИНТЕЛЛИГЕНТОВ"

Слово "старый интеллигент" стало знаком отчуждения от народа, а "народные", "новые" интеллигенты, не всегда умеющие читать-писать (на первом съезде советских писателей было несколько неграмотных делегатов), начали с того, что по-быстрому научились выступать с разоблачительными речами на политических процессах. Николай Бухарин подводит под это теоретическую базу: "Нам необходимо, чтобы кадры интеллигенции были натренированы на определенный манер. Да, мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике". Видимо, эти "интеллигенты" уже не подойдут под ленинское определение из письма вождя к Максиму Горькому.

Интеллигентские воздыхания никому не нужны. Ленин уточняет: "Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть". Что хотим, то и воротим!..

Соученик Ленина по симбирской гимназии, поруководивший Временным правительством, которое ленинцы свергли, Александр Керенский писал, вспоминая события того времени: "В один поток слилась стихия революции и стихия разложения и шкурничества". Годы революционных разборок залегли в документах и мемуарной литературе кровавыми пластами, где много стреляют и мало живут по-человечески.

Помню, как полвека назад я почти с недоверием читал воспоминания советского писателя Валентина Катаева о Дерибасовской, центральной улице родной его Одессы последних предреволюционных лет, где "духовой оркестр играл волшебно-печальный вальс, и такты, которые мягко отбивал пыхтящий турецкий барабан, улетали за пределы катка, отдаваясь в бриллиантово освещенных витринах Дерибасовской. И в душе моей было нечто такое щемящее, что я готов был заплакать от счастья".

Неужели об этих же местах рассказывает будущий нобелевский лауреат Иван Бунин? Он едет по той же Дерибасовской, но уже в первые послеоктябрьские годы, и наблюдает, как проспект "затоплен серой толпой, солдатней в шинелях навскидку, неработающими рабочими, гулящей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и всем, всем, всем. А на тротуарах сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой навозный лед, горы и ухабы. На полпути извозчик неожиданно сказал мне то, что тогда говорили многие мужики с бородами:

- Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Я спросил:

- Так что же делать?

- Делать? - сказал он. - Делать теперь нечего. Теперь шабаш...".

Все это не так просто, но жизнь сломалась на удивление быстро. Листаю книгу о правилах поведения в обществе, изданную у нас 115 лет назад, и в первой же главе утыкаюсь во фразу, которая связывает репутацию страны и отдельных ее представителей с признаками, давно забытыми, с тем, как люди разговаривают, ведут себя за столом, едят и пьют. "У приличного общества есть своя грамматика, свой язык, свой кодекс... Светский этикет европейских народов основан на благовоспитанности, которая имеет широкое и серьезное значение".

Странно выглядевшая в советских условиях книга сообщает, как правильно общаться за столом с соседями справа и слева, и напоминает, что при каждой перемене вин надо пить из соответствующей рюмки или бокала. Авторы книги и вообразить не могли, что вскоре будут у нас руководители государства, хлещущие водку из стаканов, смеха ради (гы-гы!) подкладывающие друг другу торты на стулья и проводящие правительственные балы под гармошку (на кремлевском приеме для лучших женщин страны в 1935 году на гармошке играл маршал Буденный, пели частушки, а когда завели патефон с фокстротами, Сталин велел "прекратить эту пошлость")...

Продолжение следует



Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии
1000 символов осталось